Важной особенностью русского склонения (уже не связанной с флективностью) является то, что у ряда существительных некоторые формы отличаются не окончанием, а только ударением – ср. родительный п. единственного числа дм-а и именительный падеж множественного числа дом- . В русском языке ударение разноместное – т.е. может стоять на разных слогах (в отличие, например, от французского, где ударение всегда на последнем слоге, или от чешского, где оно всегда на первом). При склонении ударение может перемещаться с основы на окончание, например врач – врач- , или наоборот, с окончания на основу, например . Поэтому, когда описывается парадигма существительного, необходимо указать, в какой форме на какой слог падает ударение; информация о положении ударения в формах различных падежей называется акцентной парадигмой. По внешней форме слова в именительном падеже определить, какая у этого слова акцентная парадигма, иногда невозможно, даже зная тип склонения: ср. два слова второго склонения друг – род.п. дрга, но враг – род.п. враг.

Специальная форма для выражения винительного падежа в русском языке существует только в первом склонении, да и то только в единственном числе – жен-у. Во всех остальных случаях форма винительного падежа совпадает либо с формой именительного, либо с формой родительного падежа. В третьем склонении винительный падеж всегда совпадает с именительным; наиболее любопытно второе склонение. Если имя обозначает человека или животное, то форма винительного падежа совпадает с формой родительного падежа, если же существительное обозначает неодушевленный предмет, то винительный падеж совпадает с именительным падежом. Так же устроен винительный падеж в формах множественного числа всех склонений.

	Одуш	Неодуш	Одуш	Неодуш	Одуш	Неодуш
Им.п.	сестр-а	сосн-а	брат	бред	свекровь	морковь
Вин.п.	сестр-у	сосн-у	брат-а	бред	свекровь	морковь
Род.п.	сестр-ы	сосн-ы	брат-а	бред-а	свекрови	моркови

Лингвисты предпочитают, впрочем, говорить о грамматической категории одушевленности, а не о противопоставлении живого неживому, так как граница между одушевленным и неодушевленным в языке проводится иногда достаточно нетривиальным образом и не соотносится напрямую с биологическими характеристиками обозначаемого объекта. Широко известен парадокс, связанный со словами труп и мертвец: у первого форма винительного падежа совпадает с именительным падежом (так что слово труп следует считать именем неодушевленным), а у второго – с родительным (так что слово мертвец следует считать именем одушевленным), хотя объект, обозначаемый обоими словами, в равной мере неживой. Ср.: увидал труп/*труп-а, но увидал мертвец-а/*мертвец.

То, что у русских имен одушевленных форма винительного падежа отличается от именительного падежа, а у неодушевленных – совпадает с ней, не случайно. Это явление в том или ином виде встречается в самых разных языках. Сравните следующие испанские предложения veo (я вижу) a (предлог) un (неопр. артикль) hombre (человек) 'я вижу человека'; veo un rbol (дерево) 'я вижу дерево' un hombre / бrbol cae 'человек/дерево падает'. Там, где в русском форма винительного падежа отличается от формы именительного падежа (человек – человека), в испанском предложении прямое дополнение выражено словосочетанием с предлогом a, а там, где форма винительного падежа совпадает с формой именительного падежа (мяч – мяч), в испанском прямое дополнение отличается от подлежащего только позицией в предложении. Можно предложить следующее обобщение: во многих языках (не только в испанском) оформление существительного в позиции прямого дополнения отличается от оформления существительного в позиции подлежащего только у имен одушевленных (иногда даже только у существительных, обозначающих человека).

назад   дальше