К парадигматическим критериям относится, в первую очередь, так называемый принцип Куриловича – Смирницкого. В соответствии с этим принципом разные употребления данного слова следует считать разными значениями этого слова, если им соответствуют разные синонимы. Иногда этот критерий неплохо работает, но часто дает противоречивые результаты. Например, в приведенном выше примере со словом окно его употреблениям (2) и (3) соответствуют разные синонимы: разбить окно » разбить стекло, покрасить окно » покрасить раму. Однако, как мы убедились, говорить о разных значениях в этом случае вряд ли целесообразно. Наряду с наличием разных синонимов в качестве критерия разграничения значений может служить также наличие разных антонимов (принцип Вейнрейха, или Вайнрайха). Ср., однако, прилагательное холодный в значении 'имеющий низкую температуру', которому в зависимости от сочетаемостных характеристик его контекстуального партнера сопоставляются разные антонимы: холодный день – жаркий день, но холодная вода – горячая вода. Вряд ли здесь есть смысл выделять два разных значения. К парадигматическим критериям следует также отнести наличие у слова в разных значениях разных конверсивов и дериватов, но и эти критерии также оказываются относительными.

Синтагматические критерии основаны на предположении, что одно и то же слово в разных значениях должно по-разному сочетаться с другими словами. Будучи в целом удачной эвристикой (действительно, откуда еще мы можем узнать что-либо о том, какое из значений слова имеется в виду, как не из сочетаемости?), этот комплекс критериев также не всегда дает однозначные результаты. Так, практически во всех семантико-синтаксических теориях признается, что слово, взятое в каком-либо одном значении, может обладать альтернативными моделями управления. Ср. также известные случаи валентностного варьирования типа он читает книгу и он много читает. Из того факта, что в первом случае глагол читать управляет прямым дополнением, а во втором – нет, не следует, что мы имеем дело с разными значениями этого глагола.

Во многом оценка надежности синтагматических критериев зависит от теории, в рамках которой работает данный лингвист. Например, в глаголоцентрических концепциях такие употребления английского глагола sell 'продавать', как he sells books 'он продает книги' и the book sells well 'книга хорошо продается', рассматриваются как реализации разных значений, что мотивируется серьезными различиями в синтаксическом поведении этого глагола. Если синтаксическая теория построена на постулате о центральной роли глагола в синтаксической организации высказывания, естественно считать подобные различия достаточным основанием для выделения разных значений. Напротив, в «теории конструкций» Ч.Филлмора такие случаи описываются как реализации одного и того же значения, поскольку допускается, что глагол может входить в разные конструкции, не меняя своего значения. Иными словами, в рамках этой теории глаголы обладают более низким статусом. Они не столько «порождают» предложение, открывая валентностные места для своих актантов, сколько сами заполняют места, открытые для них в соответствующих синтаксических моделях. Соответственно, изменения в синтаксическом поведении глагола не рассматриваются как достаточная причина для постулирования отдельного значения. Ср. также нем. jmdm. in den Mantel helfen (букв. «помочь кому-либо в пальто» в смысле 'подать кому-л. пальто'). Хотя в стандартном случае helfen управляет инфинитивом, а не предложной группой с локативным значением, такое отклонение от обычной модели управления не обязательно следует описывать как отдельное значение.

Описанию и интерпретации подобных случаев большое внимание уделяется в работах американского лингвиста Дж.Пустеевского, концепция которого строится на (в целом не вполне убедительной) идее существования относительно регулярных правил порождения вариантов употребления для самых разных слов. В соответствии с этой концепцией, разные значения одного слова (в первую очередь синтаксически обусловленные) можно не задавать списком, а выводить по правилам, воздействующим на определенные части семантической структуры.

Наряду с различиями в синтаксической сочетаемости к синтагматическим критериям относятся различия в семантической сочетаемости. Особое место среди них занимает так называемый тест на включительную дизъюнкцию. Если употребления 'A' и 'B' слова X могут реализоваться как по принципу либо 'A', либо 'B', так и по принципу 'A' и 'B' одновременно, не создавая при этом эффекта языковой игры, основанной на зевгме, значит, перед нами реализации одного значения. Ср. известный пример Ю.Д.Апресяна: X гаснет = 'X перестает гореть или светить' (а не (1) 'X перестает гореть' и (2) 'X перестает светить'), потому что возможны стилистически нейтральные контексты типа дрова в камине и неоновые лампы на улице погасли почти одновременно.

Если же подобное объединение в рамках одного предложения создает каламбур, речь идет, как правило, о разных значениях, ср. Ваня качается на качелях, а Петя – в тренажерном зале. Этот, казалось бы, столь ясный и надежный критерий «работает», однако, только в том смысле, что отсутствие игровых эффектов может интерпретироваться как показатель моносемии. Попытки использовать этот критерий «в обратном направлении» не всегда успешны. Ср. столь явную зевгму, как он любит фильмы Антониони и мясо с кровью. Значит ли это, что у глагола любить здесь необходимо выделить два разных значения: одно для произведений искусства, другое для пищевых продуктов? Конечно же, нет. Глагол любить употреблен здесь в одном и том же значении: 'чувствовать склонность, интерес, тяготение, пристрастие к чему-либо'. Видимо, по отношению к лексемам с широкой семантикой, способным сочетаться со словами весьма различных семантических классов, тест на включительную дизъюнкцию неэффективен.

Концептуальные критерии выделения значений базируются на знании носителей языка о сходствах и различиях понятий (а также соответствующих денотатов), обозначаемых данным словом. Эти критерии представляются в известном смысле первичными. Так, для носителей русского языка достаточно очевидно, что слово язык употребляется в сочетаниях типа прикусить себе язык в другом значении, чем в сочетаниях типа английский язык. Для того чтобы убедиться в этом, нет необходимости анализировать парадигматические связи этого слова или особенности его сочетаемости. Вполне достаточным аргументом для выделения двух разных значений является интуитивное знание о том, что язык как 'орган во рту' и язык как 'система знаков' обозначают очень разные сущности. Соответственно, за ними стоят различные ментальные репрезентации.

Проблематичность концептуальных критериев состоит в том, что они вряд ли могут быть хоть как-то формализованы. Какие именно понятийные различия должны признаваться достаточными для постулирования нового значения? Где граница между варьированием в рамках одного концептуального инварианта и переходом к другому понятию? Из-за своей неоперациональности эти критерии до последнего времени практически никогда не использовались в теоретической семантике. В рамках когнитивного подхода к исследованию языка в последние десятилетия наметились определенные пути придания концептуальным критериям теоретического статуса. В частности, метаязыковой аппарат так называемых фреймов и сценариев позволяет описывать концептуальные структуры, стоящие за языковыми выражениями, и интегрировать эти описания в лингвистические построения. Так, язык в значении 'орган во рту' вписывается во фрейм «тело человека», а язык в значении 'система знаков' – во фрейм «семиотические системы» или в сценарий «общение между людьми». Принадлежность к разным фреймам – достаточное основание для выделения самостоятельных значений.

В семантике прототипов, представляющей собой одно из наиболее влиятельных направлений когнитивной лингвистики, было показано, что категории не всегда конституируются на основе набора необходимых и достаточных признаков. В ряде случаев членство в категории задается сходством с неким прототипическим представителем этой категории. Таким образом, различия в наборе признаков могут и не интерпретироваться как основание для выделения разных значений. Например, из того факта, что существуют птицы, которые не умеют летать, не имеют перьев и даже крыльев, не следует, что слово птица выступает для их обозначения в значении, отличающемся от «нормального». Отсюда не следует также, что толкование слова птица должно содержать лишь те признаки, которые присущи всем без исключения птицам. Напротив, толкование формулируется для прототипических представителей категории, что не противоречит возможности употреблять соответствующую лексему по отношению к маргинальным представителям данной категории без семантических модификаций.

назад   дальше